Разница между эмпиризмом и рационализмом
Содержание:
Эмпиризм против рационализма
Что такое эмпиризм?
Эмпиризм учит, что мы не должны пытаться узнать существенные истины о Боге и душе от разума. Вместо этого эмпирик рекомендовал бы два проекта, а именно конструктивный и критический. Конструктивный проект сосредоточен на комментариях религиозных текстов. Критические проекты направлены на устранение того, что, как говорят, было известно метафизикам. Фактически, процесс исключения основан на опыте. Таким образом, можно сказать, что эмпиризм больше полагается на опыт, чем на чистый разум.
Дэвид Юм был эмпириком
Что такое рационализм?
Даже когда дело доходит до принятия ими источников знаний, эти две точки зрения отличаются друг от друга. Рационализм верит в интуицию, тогда как эмпиризм не верит в интуицию. Важно знать, что мы можем быть рационалистами в том, что касается математики, но можем быть эмпириками в том, что касается других физических наук. Интуиция и дедукция подходят для математики, но не подходят для других физических наук. Это тонкие различия между эмпиризмом и рационализмом.
Платон верил в рациональное понимание
В чем разница между эмпиризмом и рационализмом?
• Определения эмпиризма и рационализма:
• Взгляды на Бога:
• Эмпирик сказал бы, что нельзя познать Бога с помощью разума. Эмпиризм считает, что все виды знания, связанные с существованием, могут быть получены только из опыта.
• Рационалист сказал бы, что познать Бога можно простым разумом.
• Подключение:
• Учения:
• Эмпиризм учит, что мы не должны пытаться узнать существенные истины о Боге и душе с помощью разума.
• Эмпирик порекомендует два проекта, а именно конструктивный и критический.
• Рационализм требует следовать чистому разуму.
• Интуиция:
• Эмпиризм не верит в интуицию.
• Рационализм верит в интуицию.
Изображения любезно предоставлены:Дэвид Хьюм и Платон через Wikicommons (общественное достояние)
Разница между рационализмом и эмпиризмом
Содержание:
Эта статья охватывает,
3. Разница между рационализмом и эмпиризмом
Что такое эмпиризм
Однако, если знание приходит только через опыт, мы не можем говорить о том, чего не испытали. Эта претензия ставит под сомнение обоснованность религиозных и этических концепций; поскольку эти понятия нельзя наблюдать или испытать, они считались бессмысленными. Тем не менее, умеренные эмпирики признают, что есть какое-то явление, которое нельзя объяснить с помощью чувств.
Джон Локк был выдающимся эмпириком.
Что такое рационализм
Хотя эти две теории, рационализм и эмпиризм, часто противопоставляются друг другу, и разум, и опыт могут быть источниками знаний. В качестве примера можно взять освоение языка. Хотя для совершенствования языка необходим опыт, для овладения языком также необходимо определенное количество интуиции, дедукции и врожденных знаний.
Иммануил Кант был известным рационалистом.
Разница между рационализмом и эмпиризмом
Определение
Интуиция
Рационализм: Рационалисты верят в интуицию.
Эмпиризм: Эмпирики не верят в интуицию.
При рождении
Рационализм: Рационалисты считают, что люди имеют врожденные знания или концепции.
Эмпиризм: Эмпирики считают, что люди не имеют врожденных знаний.
Примеры
Рационализм: Иммануил Кант, Платон, Рене Декарт и Аристотель являются примерами выдающихся рационалистов.
Рационализм, эмпиризм, иррационализм
Одно из самых известных делений философов и вообще людей — на рационалистов, эмпириков и иррационалистов.
Слово “РАЦИОНАЛИЗМ” происходит от французского “rationalisme”, которое в свою очередь происходит от латинского “rationalis”, а последнее от латинского же “ratio”. Одно из основных значений слова “ratio” — разум. Соответственно рационализм часто понимают как концепцию, утверждающую верховенство разума в жизни человека. А иррационализм методом от противного рассматривается как концепция, отвергающая верховенство разума в жизни человека. Кто же прав?
Кажется очевидным непререкаемый авторитет разума и, напротив, странным, почему люди, философы вновь и вновь атакуют разум, отвергают его притязания на верховенство и т. д. и т. п.
В том, что разум управляет человеком, его поведением, есть ПРОТИВОРЕЧИЕ. С одной стороны понятно, что в разуме сосредоточены основные нити управления человеческим поведением. Но, с другой, как может “часть” (а разум лишь “часть” человека, пусть главная, но всё же “часть”) управлять, “вертеть” целым?
Да, действительно, разум лишь ”часть”, но такая, которая делает целое целым. Разум — интегральное “свойство” человека, делающее его целым, т. е. он в известном смысле и часть, и целое, является связующим звеном между “частями” человека и человеком как целым.
Рационалисты любят декартовское “я мыслю, следовательно, существую”. Иррационалистам ближе шекспировские слова: “есть много, друг Гораций, на свете такого, что и не снилось нашим мудрецам”.
Рационалисты акцентируют внимание на верховенстве разума, а ИРРАЦИОНАЛИСТЫ — на его ограниченности, на том, что разум меньше самого человека, меньше жизни, и поэтому не может быть верховным руководителем жизни.
Вот высказывания критиков ума-разума:
(«Если допустить, что жизнь может управляться разумом — то уничтожится сама возможность жизни» — Лев Толстой. «Жизнь надо любить прежде логики» — Ф. М. Достоевский (Иван Карамазов. «Братья Карамазовы»).
В фильме Григория Любомирова «Русский крест» (2009 г.), прославляющем православных священнослужителей, монах-схимник Епифаний говорит: «А в жизни ум не главное… Главное, веру б не потерять. Я вон в скиту своем, ну, одной верой жил. А ум мне и не понадобился. Одной верой жил… Ну Бог мне по вере моей-то отпускал»).
И те и другие правы по-своему. Истина, как всегда, где-то посередине. Человек, с одной стороны, старается руководствоваться в своем поведении доводами разума, а, с другой, ведет себя порой как существо ВНЕразумное, лишенное разума, а то и просто безумное, как чувствующее, наслаждающееся или страдающее, как волящее или безвольное и т. д.
Примечание. Некоторые люди на полном серьезе утверждают, что они живут чувствами. Диана, принцесса Уэльская, незадолго до своей смерти сказала буквально следующее: “Я живу чувствами, а не разумом”.
Различие между рационализмом и иррационализмом не только в их отношении к разуму. Они — это логика и интуиция, рассудочность и алогизм, возведенные в ранг философской концепции или сознательно принятые в качестве методологических установок, парадигм.
Рационалисты склонны к порядку, любят его и абсолютизируют его. Соответственно они абсолютизируют знание, всё непознанное пытаются истолковать с позиций познанного, наличного знания.
Иррационалисты, наоборот, не любят обычный порядок вещей, склонны к беспорядку, готовы допустить все, что угодно. Иррационалисты — это любители парадоксов, загадок, мистики и т. п. Они абсолютизируют незнание, сферу неизведанного, непознанного, тайну.
Можно различать УМЕРЕННЫЙ И КРАЙНИЙ РАЦИОНАЛИЗМ, УМЕРЕННЫЙ И КРАЙНИЙ ИРРАЦИОНАЛИЗМ.
Умеренный рационализм достаточно самокритично относится к себе (пример: критический рационализм К. Поппера), отвергает чисто рассудочный, чисто логический подход к оценке явлений мира.
Крайний рационализм рассудочен, до омерзения логичен, расчетлив как вычислительная машина, выступает в таких мировоззренческих установках как панлогизм, лапласовский детерминизм, механицизм, технократизм.
Умеренный иррационализм делает упор на эмоциональность, неповторимость, индивидуальность, пренебрежительно относится к логике, любит парадоксы и загадки (пример: философия С.Кьеркегора, экзистенциализм). В искусстве он выступает в форме абсурдизма, сюрреализма…
Крайний иррационализм обычно выступает в форме мистицизма. Для него всё тайна, всё чудо, возможно любое нарушение порядка (законов, правил, естественного хода событий, жизни и т. п.). Мистицизм бывает религиозным и нерелигиозным или полурелигиозным.
ЭМПИРИЗМ (От греч. empeiria — опыт) — абсолютизация опыта, промежуточного (между логикой и интуицией) способа мышления, вероятностного подхода. Он выступает в двух формах: сенсуализма и прагматизма.
Сенсуалистический эмпиризм акцентирует внимание на чувственном опыте (sensus — чувство, ощущение), чувственном познании.
Прагматический эмпиризм акцентирует внимание на двигательной активности человека, на физических-практических действиях, приводящих к успеху.
Сенсуализм пассивен, созерцателен; прагматизм активен, деятелен.
Эмпиризм занимает промежуточное положение между рационализмом и иррационализмом. Это видно из следующего.
Первое. Ясно, что между рационализмом и иррационализмом более глубокое различие, чем между рационализмом и эмпиризмом. И если располагать указанные философские-методологические позиции-установки в один ряд, то рационализм и иррационализм будут крайними членами этого ряда, а эмпиризм — средним членом.
Третье. Эмпирики отвергают крайности рационализма и иррационализма. Они достаточно скромно оценивают и рассудочную, дедуктивную логику, и интуицию, фантазию. Вспомним, как Ф. Бэкон, эмпирически ориентированный философ, выступал против дедуктивной логики Аристотеля. Органону Аристотеля он противопоставил свой “Новый Органон”, в котором пытался обосновать универсальное значение индукции как научного метода. С другой стороны, эмпирики не жалуют интуицию (догадку, фантазию, воображение). Они выступают против мистицизма.
Это, кстати, не исключает «дружбы» крайнего эмпиризма с мистицизмом. Вот что, например, писал Ф. Энгельс о плоском эмпиризме биолога Уоллеса и химика Крукса: «Но довольно. Мы здесь наглядно убедились, каков самый верный путь от естествознания к мистицизму. Это не безудержное теоретизирование натурфилософов, а САМАЯ ПЛОСКАЯ ЭМПИРИЯ, ПРЕЗИРАЮЩАЯ ВСЯКУЮ ТЕОРИЮ И ОТНОСЯЩАЯСЯ С НЕДОВЕРИЕМ КО ВСЯКОМУ МЫШЛЕНИЮ (выделено мной — Л.Б.). Существование духов доказывается не на основании априорной необходимости, а на основании эмпирических наблюдений господ Уоллеса, Крукса и компании. Так как мы доверяем спектрально-аналитическим наблюдениям Крукса, приведшим к открытию металла таллия, или же богатым зоологическим открытиям Уоллеса на островах Малайского архипелага, то от нас требуют того же самого доверия к спиритическим опытам и открытиям обоих этих ученых. А когда мы заявляем, что здесь есть все-таки маленькая разница, а именно, что открытия первого рода мы можем проверить, второго же не можем, то духовидцы отвечают нам, что это неверно и что они готовы дать нам возможность проверить и спиритические явления». (Энгельс Ф. Диалектика природы. М., 1982. С. 41-42).
Вообще эмпирики слишком скромно оценивают человеческое мышление и разум, в частности.
Эмпирики-сенсуалисты отдают предпочтение чувственному опыту. Их наиболее яркий представитель — Д. Локк — утверждал: “Нет ничего в разуме, чего прежде не было бы в чувствах”. Вдумайтесь в эти слова: какое, в сущности, уничижение разума! (Зачем тогда разум, если в нем нет ничего, чего не было бы в чувствах?)
Эмпирики прагматического направления отдают предпочтение действию, практическому опыту.
Такая скромная оценка мышления и разума вполне корреспондируется с вероятностным характером эмпирического мышления. Ведь на основе опыта можно получить только вероятные выводы. В этом случае нет места ни дедукции, ни интуиции. А где нет дедукции и интуиции, там нет и Разума как высшей способности мышления, объединяющей то и другое. Да и о мышлении в целом приходится говорить как о некоторой условности, как о каком-то непонятном довеске к чувственности. В самом деле, что такое мышление без Разума, т. е. без Силы и Глубины?! Да и вообще, возможно ли мышление без взаимодействия (в широком смысле) логики и интуиции?!
Можно различать крайних и умеренных эмпириков. Крайние эмпирики стоят на позиции, что существует только то, что можно потрогать и пощупать. «Что в руки взять нельзя — того для вас и нет» (Гёте) — вот их кредо. По их мнению, опыт является единственным источником знания. Крайний эмпиризм называют еще ползучим эмпиризмом. Он ползает по частным случаям и не пытается оторваться от них, т. е. не пытается обобщать. Ползучий эмпиризм летать не способен.
Умеренный эмпиризм на словах за опыт как источник знаний, а на деле вынужден в какой-то мере учитывать то, что лежит за пределами опыта.
Умеренные эмпирики — как птицы с подрезанными крыльями или как курицы, которые так тяжелы, что могут только вспархивать, но не летать.
————————————————————
Выше (справа) приводится СХЕМА СООТНОШЕНИЯ РАЦИОНАЛИЗМА, ЭМПИРИЗМА, ИРРАЦИОНАЛИЗМА И “РАЗУМИЗМА”.
Она аналогична структурной схеме мышления (см. выше слева). Это позволяет не просто говорить о различии или противоположности указанных подходов, а классифицировать их, уточнить их место и роль в человеческой культуре.
Из схемы можно видеть, что наиболее сбалансированная позиция — это позиция “РАЗУМИЗМА”. Она охватывает все типы мышления (логику, интуицию, вероятностное мышление) и избегает крайностей-односторонностей рационализма, иррационализма, эмпиризма.
Термин “рационализм” не подходит для обозначения указанной позиции, так как по-русски он может пониматься и как “разумизм”, и как “рассудизм”. Эта неопределенность в понимании термина создает постоянную опасность истолкования его в одностороннем смысле (как “рассудизм”). Это — во-первых.
Во-вторых, односторонность рационализма как бы продуцируется-задается фактом существования противоположной позиции — иррационализма. Спор между рационализмом и иррационализмом — это, в сущности, ситуация позиционного конфликта, как в суде: между обвинением и защитой. Соответственно, как и в суде, должен быть верховный арбитр между рационализмом и иррационализмом. Им не может быть рационализм, поскольку он сам — одна из спорящих сторон.
(К. Поппер попытался преодолеть односторонность рационализма и иррационализма в концепции критического рационализма и это получилось у него в общем-то неплохо. Неудачно только название концепции. Критический, да еще рационализм! Поппер не учел того, что выражение “критический рационализм” довольно-таки неопределенно, допускает разные толкования, не только то, которое он дал. Например, “критический рационализм” можно понимать как признание критики главенствующим способом мышления. Или его можно понимать как рационализм, критикующий всё, что не является рационализмом. И т. д., и т. п.)
Материал взят из книги: Л.Е.Балашов. Что такое философия?
Рационализм против эмпиризма
Видео: Рационализм против эмпиризма
Рационализм против эмпиризма
Впервые опубликовано в четверг 19 августа 2004 г.; основная редакция чт 6 июля 2017 г.
Спор между рационализмом и эмпиризмом касается степени, в которой мы зависим от чувственного опыта в наших попытках получить знания. Рационалисты утверждают, что существуют важные способы получения наших концепций и знаний независимо от чувственного опыта. Эмпирики утверждают, что чувственный опыт является основным источником всех наших концепций и знаний.
Рационалисты обычно развивают свою точку зрения двумя способами. Во-первых, они утверждают, что существуют случаи, когда содержание наших концепций или знаний опережает информацию, которую может предоставить опыт. Во-вторых, они создают отчеты о том, как разум в той или иной форме предоставляет эту дополнительную информацию о мире. Эмпирики представляют дополнительные направления мысли. Во-первых, они разрабатывают отчеты о том, как опыт предоставляет информацию, которую цитируют рационалисты, поскольку она у нас есть в первую очередь. (Эмпирики иногда выбирают скептицизм в качестве альтернативы рационализму: если опыт не может обеспечить концепции или знания, на которые ссылаются рационалисты, то у нас их нет.) Во-вторых, эмпирики нападают на объяснения рационалистов о том, как разум является источником понятия или знания.
1. Введение
Спор между рационализмом и эмпиризмом имеет место в рамках эпистемологии, отрасли философии, посвященной изучению природы, источников и границ знания. Определяющие вопросы эпистемологии включают следующее.
Какова природа пропозиционального знания, знания о том, что конкретное утверждение о мире истинно?
Чтобы узнать предложение, мы должны верить этому, и оно должно быть правдой, но требуется нечто большее, что отличает знание от удачной догадки. Давайте назовем этот дополнительный элемент «ордер». Много философских работ было вложено в попытки определить природу ордера.
Как мы можем получить знания?
Мы можем сформировать истинные убеждения, просто делая удачные предположения. Как получить обоснованные убеждения менее ясно. Более того, чтобы знать мир, мы должны думать об этом, и неясно, каким образом мы получаем концепции, которые мы используем в мышлении, или какие у нас есть гарантии, если таковые имеются, что способы, которыми мы разделяем мир, используя наши концепции, соответствуют подразделения, которые на самом деле существуют.
Каковы пределы наших знаний?
Некоторые аспекты мира могут находиться в пределах нашей мысли, но за пределами нашего знания; столкнувшись с конкурирующими их описаниями, мы не можем знать, какое описание является истинным. Некоторые аспекты мира могут даже выходить за пределы нашей мысли, так что мы не можем составить понятные описания их, не говоря уже о том, что конкретное описание является истинным.
Разногласие между рационалистами и эмпириками в первую очередь касается второго вопроса, касающегося источников наших концепций и знаний. В некоторых случаях их разногласия по этой теме заставляют их давать противоречивые ответы и на другие вопросы. Они могут расходиться во мнениях относительно характера ордера или ограничений наших мыслей и знаний. В центре нашего внимания будут конкурирующие рационалистические и эмпирические ответы на второй вопрос.
1.1 Рационализм
Тезис об интуиции / дедукции: Некоторые предложения в конкретной предметной области, S, известны нам только благодаря интуиции; третьи узнаваемы, будучи выведены из интуитивных суждений.
Рационалисты также варьируют силу своего взгляда, корректируя свое понимание ордера. Некоторые считают, что обоснованные убеждения не подлежат сомнению, и утверждают, что интуиция и дедукция дают уверенность в этом высоком эпистемологическом статусе. Другие интерпретируют ордер более консервативно, скажем, как убеждение вне разумного сомнения, и утверждают, что интуиция и дедукция обеспечивают убеждения такого уровня. Еще одно измерение рационализма зависит от того, как его сторонники понимают связь между интуицией, с одной стороны, и истиной, с другой. Некоторые считают интуицию непогрешимой, утверждая, что все, что мы интуитивно, должно быть правдой. Другие допускают возможность ложных интуитивных предложений.
Тезис врожденного знания: у нас есть знания некоторых истин в конкретной предметной области, S, как часть нашей рациональной природы.
Как и тезис «Интуиция / дедукция», тезис «Врожденное знание» утверждает существование знаний, полученных априори, независимо от опыта. Разница между ними заключается в сопутствующем понимании того, как эти априорные знания приобретаются. Тезис «Интуиция / дедукция» цитирует интуицию и последующие дедуктивные рассуждения. Тезис «Врожденное знание» предлагает нашу рациональную природу. Наше врожденное знание не изучается ни чувственным опытом, ни интуицией, ни дедукцией. Это просто часть нашей природы. Опыт может инициировать процесс, посредством которого мы привносим это знание в сознание, но опыт не дает нам самого знания. Это было в некотором роде с нами все время. По мнению некоторых рационалистов, мы получили знания в более раннем существовании. Согласно другим, Бог предоставил нам это при создании.Третьи говорят, что это часть нашей природы посредством естественного отбора.
Мы получаем разные версии тезиса Innate Knowledge, подставляя переменные S в разные предметные области. Еще раз, тем больше предметов, включенных в пределах диссертации или более спорного требования иметь знания в них, тем более радикальную форму рационализма. Более сильное и более слабое понимание ордера также приводит к появлению более сильных и более слабых версий тезиса.
Тезис о врожденном понятии: у нас есть некоторые концепции, которые мы используем в конкретной предметной области, S, как часть нашей рациональной природы.
Согласно тезису Innate Concept, некоторые из наших концепций не основаны на опыте. Они являются частью нашей рациональной природы таким образом, что, хотя чувственные переживания могут инициировать процесс, посредством которого они доводятся до сознания, опыт не дает концепций и не определяет информацию, которую они содержат. Некоторые утверждают, что тезис концепции врожденного влечет за собой тезис врожденного знания; конкретный экземпляр знания может быть врожденным, только если концепции, содержащиеся в известном предложении, также являются врожденными. Это позиция Локка (1690, Книга I, Глава IV, Раздел 1, стр. 91). Другие, такие как Carruthers, выступают против этой связи (1992, с. 53–54). Содержание и сила тезиса Innate Concept варьируются в зависимости от концепций, заявленных как врожденные.Чем больше концепция кажется удаленной от опыта и умственных операций, которые мы можем выполнить на опыте, тем более правдоподобно может быть заявлено, что она врожденная. Поскольку мы не испытываем совершенных треугольников, но испытываем боль, наша концепция первого является более перспективным кандидатом на врожденный характер, чем наша концепция второго.
Необходимость тезиса разума: знания, которые мы получаем в предметной области S посредством интуиции и дедукции, а также идеи и примеры знаний в S, присущие нам, не могли быть получены нами посредством чувственного опыта.
Во-вторых, разум превосходит опыт как источник знаний.
Тезис о превосходстве разума. Знания, которые мы получаем в предметной области S интуицией и дедукцией или обладаем врожденной способностью, превосходят любые знания, полученные чувственным опытом.
Как разум выше, нуждается в объяснении, и рационалисты предложили разные объяснения. Одна точка зрения, обычно ассоциируемая с Декартом (1628, правила II и III, стр. 1–4), заключается в том, что то, что мы знаем априори, точно, вне всякого малейшего сомнения, тогда как то, во что мы верим или даже знаем, исходя из чувственный опыт, по крайней мере, несколько неопределенен. Другая точка зрения, обычно связанная с Платоном (Республика 479e-484c), обнаруживает превосходство априорных знаний в известных объектах. То, что мы знаем только по причине разума, скажем, платоновская форма, превосходит в важном метафизическом смысле, например, неизменное, вечное, совершенное, более высокую степень бытия, по сравнению с тем, что мы осознаем через чувственный опыт.
1.2 Эмпиризм
Эмпирики одобряют следующее утверждение для некоторой предметной области.
Тезис эмпиризма: у нас нет источника знаний в S или для понятий, которые мы используем в S, кроме чувственного опыта.
Тем не менее, важная дискуссия, должным образом описанная как «Рационализм против Эмпиризма», присоединяется всякий раз, когда формулируются требования для каждого представления, чтобы охватить одну и ту же тему. Что, возможно, является наиболее интересной формой дискуссии, когда мы рассматриваем соответствующий предмет как истины о внешнем мире, о мире за пределами наших собственных умов. Полноценный рационалист в отношении наших знаний о внешнем мире считает, что некоторые истины внешнего мира могут и должны быть известны априори, что некоторые идеи, необходимые для этого знания, являются и должны быть врожденными, и что это знание превосходит любой, который этот опыт мог бы предоставить. Полноценный эмпирик о наших знаниях о внешнем мире отвечает, что, когда речь заходит о природе мира за пределами наших собственных умов, опыт является нашим единственным источником информации.Разум может сообщить нам об отношениях между нашими идеями, но сами эти идеи могут быть получены только, и любые истины о внешней реальности, которую они представляют, могут быть известны только на основе чувственного опыта. Эта дискуссия о наших знаниях о внешнем мире, как правило, будет нашей главной целью в дальнейшем.
Исторически спор рационалистов / эмпириков в эпистемологии распространился на область метафизики, где философы озабочены основной природой реальности, включая существование Бога и такие аспекты нашей природы, как свобода воли и отношения между разумом и телом. Крупные рационалисты (например, Декарт 1641) представили метафизические теории, которые, как они утверждали, знали только по причине. Крупные эмпирики (например, Юм 1739–40) отвергали теории как спекуляцию, выходящую за рамки того, что мы можем извлечь из опыта, или бессмысленные попытки описать аспекты мира за пределами представлений, которые может предоставить опыт. Дискуссия поднимает проблему метафизики как области знаний. Кант ясно высказывает предположение о вождении:
Само понятие метафизики гарантирует, что источники метафизики не могут быть эмпирическими. Если что-то можно узнать через чувства, это автоматически покажет, что это не относится к метафизике; это результат значения слова «метафизика». Его основные принципы никогда не могут быть взяты из опыта, равно как и его основные концепции; ибо это не физическое, а метафизическое знание, поэтому оно должно быть за пределами опыта. (1783, Преамбула, I, стр. 7)
Таким образом, возможность метафизики, понимаемой как область человеческих знаний, зависит от того, как мы решаем споры о рационализме / эмпирике. Дискуссия также распространяется на этику. Некоторые моральные объективисты (например, Ross 1930 и Huemer 2005) приводят нас к познанию некоторых фундаментальных объективных моральных истин посредством интуиции, в то время как некоторые моральные скептики, которые отвергают такие знания (например, Mackie 1977), находят обращение к факультету моральной интуиции совершенно неправдоподобно. Совсем недавно рационалистические / эмпирические дебаты распространились на дискуссии (например, Bealer 1999 и Alexander & Weinberg 2007) о самой природе философского исследования: в какой степени на философские вопросы следует отвечать обращением к разуму или опыту?
2. Тезис об интуиции / дедукции
Более правдоподобный аргумент в пользу тезиса «Интуиция / дедукция» снова предполагает, что мы знаем некоторые конкретные истины внешнего мира, и затем обращается к природе того, что мы знаем, а не к природе самого знания, утверждать, что наше знание должно быть результатом интуиция и дедукция. Лейбниц (1704) говорит нам следующее.
Чувства, хотя они необходимы для всего нашего действительного знания, недостаточны для того, чтобы дать нам все это, поскольку чувства никогда не дают ничего, кроме примеров, то есть конкретных или индивидуальных истин. Теперь все случаи, которые подтверждают общую истину, какой бы многочисленной она ни была, недостаточны для того, чтобы установить универсальную необходимость этой же истины, поскольку из этого не следует, что то, что произошло раньше, произойдет таким же образом снова. … Из чего следует, что необходимые истины, такие как мы находим в чистой математике, и особенно в арифметике и геометрии, должны иметь принципы, доказательство которых не зависит ни от примеров, ни, следовательно, от свидетельства чувств, хотя без чувств оно будет нам никогда не приходило в голову думать о них… (1704, Предисловие, с. 150–151)
Далее Лейбниц описывает наше математическое знание как «врожденное», и его аргумент может быть направлен на поддержку тезиса «Врожденное знание», а не тезиса «Интуиция / дедукция». Для наших целей здесь мы можем связать это с последним, однако: у нас есть существенные знания о внешнем мире в математике, и то, что мы знаем в этой области, мы знаем, что это обязательно верно. Опыт не может гарантировать убеждения о том, что обязательно имеет место. Следовательно, опыт не может быть источником наших знаний. Наилучшим объяснением наших знаний является то, что мы обретаем их интуицией и дедукцией. Лейбниц упоминает логику, метафизику и мораль как другие области, в которых наши знания аналогично превосходят то, что может дать опыт. Суждения в логике и метафизике включают формы необходимости, выходящие за рамки опыта.Моральные суждения включают форму обязательства или ценности, которая лежит за пределами опыта, которая только информирует нас о том, что происходит, а не о том, что должно быть.
Эти проблемы становятся все более актуальными благодаря классическому эмпирическому ответу на аргумент. Ответ обычно приписывается Юму и начинается с разделения всех истинных предложений на две категории.
Все объекты человеческого разума или исследования, естественно, можно разделить на два вида: «отношения идей» и «вопросы факта». Первыми являются науки о геометрии, алгебре и арифметике, и, вкратце, каждое утверждение, которое является либо интуитивно, либо демонстративно достоверным. То, что квадрат гипотенузы равен квадрату двух сторон, является утверждением, выражающим связь между этими фигурами. То, что трижды пять равно половине тридцати, выражает связь между этими числами. Предложения такого рода можно обнаружить с помощью простого действия мысли, независимо от того, что где-либо существует во вселенной. Хотя в природе никогда не было круга или треугольника, истины, продемонстрированные Евклидом, навсегда сохранят свою достоверность и доказательства. Вопросы факта,которые являются вторыми объектами человеческого разума, не установлены таким же образом, и мы не являемся свидетельством их истинности, какой бы великой она ни была, с вышеизложенным. Противоположность каждой действительности факта все еще возможна, потому что она никогда не может подразумевать противоречие и воспринимается разумом с той же способностью и отчетливостью, как если бы она была настолько совместима с реальностью. (Юм 1748, раздел IV, часть 1, стр. 40)
Интуиция и дедукция могут дать нам знания о необходимых истинах, подобных тем, которые можно найти в математике и логике, но такие знания не являются предметным знанием внешнего мира. Это только знание отношений наших собственных идей. Если рационалист смещает аргумент, чтобы он обращался к знаниям в морали, ответ Юма состоит в том, чтобы предложить анализ наших моральных концепций, с помощью которых такие знания получают эмпирически, приобретая знания по фактам.
Если рационалист обращается к нашим знаниям в области метафизики, чтобы поддержать аргумент, Юм отрицает, что у нас есть такие знания.
Обновленная версия этого общего эмпирического ответа, с повышенным акцентом на язык и природу значения, дана в двадцатом веке версией логического позитивизма А. Дж. Айера. Приняв теорию смысла позитивизма, Айер приписывает каждое когнитивно-значимое предложение одной из двух категорий: либо это тавтология, и поэтому оно истинно исключительно в силу значения его терминов и не дает никакой существенной информации о мире, либо оно открыто к эмпирической проверке. Таким образом, нет места для познания внешнего мира интуицией или дедукцией.
Не может быть априорного знания реальности. Ибо… истины чистого разума, предположения, которые, как мы знаем, действительны независимо от всего опыта, таковы только в силу отсутствия фактического содержания… [В отличие от этого] эмпирические суждения являются одной и всеми гипотезами, которые могут быть подтверждены или опровергнуты в реальном смысле опыта. [Ayer 1952, стр. 86; 93-94]
По мнению эмпириков, аргумент рационалистов в отношении тезиса «Интуиция / дедукция» поначалу ошибочен, если предположить, что мы можем иметь реальное знание о внешнем мире, которое превосходит то, что может оправдать опыт. Мы не можем.
Этот эмпирический ответ сталкивается с собственными проблемами. Наши знания в математике, кажется, о чем-то большем, чем наши собственные понятия. Наше знание моральных суждений, похоже, касается не только того, как мы чувствуем или действуем, но и того, как мы должны себя вести. Общие принципы, которые обеспечивают основу для эмпирического взгляда, например, общее изложение наших идей Юмом, принцип смысла проверки, сами по себе проблематичны. В различных формулировках Принцип проверки не проходит своего собственного теста на наличие когнитивного значения. Тщательный анализ Запроса Юма относительно его собственных принципов может потребовать, чтобы мы отправили большие его части в огонь.
В целом, у рационалистов есть веский аргумент в пользу тезиса «Интуиция / дедукция» относительно нашего существенного знания внешнего мира, но его успех зависит от того, насколько хорошо они могут ответить на вопросы о природе и эпистемической силе интуиции, сделанной все более насущной классический эмпирический ответ.
3. Тезис врожденного знания
Тезис «Врожденное знание» объединяет тезис «Интуиция / дедукция», утверждая, что у нас есть априорные знания, но он не предлагает интуицию и дедукцию в качестве источника этих знаний. Мы принимаем наши априорные знания, чтобы быть частью нашей рациональной природы. Опыт может побудить нас осознать это знание, но не дает нам его. Знание уже есть.
Платон представляет раннюю версию тезиса врожденного знания в Мено как учение о знании по воспоминаниям. Доктрина частично мотивирована парадоксом, который возникает, когда мы пытаемся объяснить природу исследования. Как мы получаем знание теоремы в геометрии? Мы расследуем это дело. И все же знание по запросу кажется невозможным (Meno, 80d-e). Мы либо уже знаем теорему в начале нашего исследования, либо нет. Если у нас уже есть знания, нет места для расследования. Если нам не хватает знаний, мы не знаем, что мы ищем, и не можем распознать это, когда найдем это. В любом случае мы не можем получить знание теоремы с помощью запроса. Тем не менее, мы знаем некоторые теоремы.
Доктрина знания путем воспоминаний предлагает решение. Когда мы исследуем истинность теоремы, мы оба знаем и не знаем ее. Мы обладаем знаниями в форме памяти, полученной из знания нашей души теоремы до ее объединения с нашим телом. Нам не хватает знаний о том, что при объединении нашей души с телом она забыла знание и теперь должна вспомнить его. Изучая теорему, мы, по сути, вспоминаем то, что мы уже знаем.
Известно, что Платон иллюстрирует эту доктрину обменом между Сократом и молодым рабом, в котором Сократ ведет раба от невежества к математическим знаниям. Опыт раба в форме вопросов и иллюстраций Сократа дает повод вспомнить, что он узнал ранее. Метафизика Платона обеспечивает дополнительную поддержку тезиса врожденных знаний. Поскольку наше знание имеет абстрактные, вечные формы, которые явно лежат за пределами нашего чувственного опыта, оно априори.
Современные сторонники позиции Платона скудны. Первоначальный парадокс, который Платон описывает как «трюковый аргумент» (Meno, 80e), звучит софистично. Метафизические предположения в решении нуждаются в обосновании. Решение не отвечает на основной вопрос: как душа раба узнала теорему? Тезис «Интуиция / дедукция» предлагает в равной степени, если не больше, правдоподобный отчет о том, как раб получает знания априори. Тем не менее, позиция Платона иллюстрирует тот тип рассуждений, который заставил многих философов принять ту или иную форму тезиса «Врожденного знания». Мы уверены, что знаем определенные положения о внешнем мире, но, похоже, нет адекватного объяснения того, как мы получили это знание, если не сказать, что оно врожденное. Его содержание выходит за рамки того, что мы непосредственно получаем в опыте,а также то, что мы можем получить, выполняя умственные операции на том, что обеспечивает опыт. Кажется, он не основан на интуиции или дедукции. То, что оно в нас присуще, кажется лучшим объяснением.
Ноам Хомский спорит в том же духе, представляя то, что он описывает как «рационалистическую концепцию природы языка» (1975, стр. 129). Хомский утверждает, что опыт, доступный изучающим язык, слишком скуден, чтобы объяснить их знание языка. Чтобы объяснить овладение языком, мы должны предположить, что учащиеся обладают врожденными знаниями универсальной грамматики, отражающей общую глубокую структуру естественных языков. Важно отметить, что изучающие язык Хомского не знают конкретных положений, описывающих универсальную грамматику. У них есть набор врожденных способностей или склонностей, которые позволяют и определяют развитие их языка. Хомский дает нам теорию врожденных способностей или структур обучения, а не теорию врожденных знаний.Его точка зрения не поддерживает тезис «Врожденного знания», как его понимают рационалисты. Как говорит один комментатор: «Принципы Хомского… не являются врожденными ни в том смысле, что мы их четко осознаем, ни в том смысле, что мы склонны признать их правду очевидной при соответствующих обстоятельствах. И, следовательно, отнюдь не ясно, что Хомский прав, считая свою теорию следствием традиционного рационалистического объяснения приобретения знаний »(Cottingham 1984, p. 124).И, следовательно, отнюдь не ясно, что Хомский прав, считая свою теорию следствием традиционного рационалистического объяснения приобретения знаний »(Cottingham 1984, p. 124).И, следовательно, отнюдь не ясно, что Хомский прав, считая свою теорию следствием традиционного рационалистического объяснения приобретения знаний »(Cottingham 1984, p. 124).
Эмпирики и некоторые рационалисты нападают на тезис врожденного знания двумя основными способами. Во-первых, они предлагают рассказы о том, как чувственный опыт, интуиция и дедукция обеспечивают знание, которое, как утверждается, является врожденным. Во-вторых, они прямо критикуют сам тезис врожденного знания. Классическое утверждение этой второй линии атаки представлено в Локке 1690. Локк поднимает вопрос о том, что такое врожденное знание. Предполагается, что конкретные примеры знания находятся в наших умах как часть нашей рациональной структуры, но как они «в наших умах»? Если подразумевается, что мы все сознательно обладаем этим знанием, это явно ложно. Предложения, часто приводимые в качестве примеров врожденного знания, даже таких вероятных кандидатов, как принцип, что одно и то же не может быть и не может быть,сознательно не принимаются детьми и людьми с серьезными когнитивными ограничениями. Если смысл называть такие принципы «врожденными» не в том, чтобы подразумевать, что они были или были сознательно приняты всеми разумными существами, тогда трудно понять, в чем смысл. «Нельзя утверждать, что никакое суждение находится в уме, которого он еще никогда не знал, о котором он еще никогда не осознавал» (1690, книга I, глава II, раздел 5, стр. 61). Сторонники врожденного знания могут ответить, что какое-то знание является врожденным, потому что у нас есть возможность его иметь. Однако это утверждение, хотя и верно, малоинтересно. «Если способность к знанию, будь то естественное впечатление, за которое борются, то все истины, которые человек когда-либо узнает, будут, по этой версии, каждой из них, врожденными; и эта великая мысль будет означать не больше, а только неправильный способ говорить;который, хотя и делает вид, что утверждает обратное, ничем не отличается от тех, кто отрицает врожденные принципы. Никто, я думаю, никогда не отрицал, что ум способен знать несколько истин »(1690, Книга I, Глава II, Раздел 5, стр. 61). Таким образом, Локк бросает вызов защитникам тезиса «Врожденные знания», чтобы представить отчет о врожденных знаниях, который позволяет их позиции быть правдивой и интересной. Узкая интерпретация врожденности сталкивается с контрпримерами рациональных индивидов, которые не отвечают его условиям. Щедрая интерпретация подразумевает, что все наши знания, даже те, которые явно получены из опыта, являются врожденными.61). Таким образом, Локк бросает вызов защитникам тезиса «Врожденные знания», чтобы представить отчет о врожденных знаниях, который позволяет их позиции быть правдивой и интересной. Узкая интерпретация врожденности сталкивается с контрпримерами рациональных индивидов, которые не отвечают его условиям. Щедрая интерпретация подразумевает, что все наши знания, даже те, которые явно получены из опыта, являются врожденными.61). Таким образом, Локк бросает вызов защитникам тезиса «Врожденные знания», чтобы представить отчет о врожденных знаниях, который позволяет их позиции быть правдивой и интересной. Узкая интерпретация врожденности сталкивается с контрпримерами рациональных индивидов, которые не отвечают его условиям. Щедрая интерпретация подразумевает, что все наши знания, даже те, которые явно получены из опыта, являются врожденными.
Защитники врожденных знаний принимают вызов Локка. Лейбниц отвечает (1704), обращаясь к описанию врожденности с точки зрения естественного потенциала, чтобы избежать дилеммы Локка. Рассмотрим аналогичный ответ Питера Каррутерса.
Мы отметили, что хотя одна форма нативизма утверждает (несколько неправдоподобно), что знание является врожденным в смысле присутствия как такового (или, по крайней мере, в форме высказываний) с рождения, можно также утверждать, что знание является врожденным в смысле врожденная решимость появиться на каком-то этапе в детстве. Этот последний тезис, безусловно, является наиболее правдоподобной версией нативизма. (1992, стр. 51)
Однако серьезная проблема для тезиса «Врожденного знания» остается. Мы знаем предложение только в том случае, если оно истинно, мы верим в это, и наша вера оправдана. Рационалисты, утверждающие существование врожденного знания, не просто утверждают, что с точки зрения человеческой эволюции, замысла Бога или какого-либо другого фактора, в определенный момент нашего развития, определенные виды опыта вызывают нашу веру в конкретные положения таким образом, что не включает в себя наше изучение их из опыта. Их утверждение еще более смелое: по крайней мере, в некоторых из этих случаев наша эмпирически вызванная, но не эмпирически обоснованная, вера, тем не менее, оправдана и так известна. Как эти убеждения могут быть оправданы, если они не получают своего оправдания от опыта, который заставляет нас иметь их, или от интуиции и дедукции?
Некоторые рационалисты полагают, что ответ на этот вопрос дает ответ. Согласно Reliabilism, убеждения оправданы, если они сформированы процессом, который обычно производит истинные убеждения, а не ложные. Таким образом, истинные убеждения, составляющие наше врожденное знание, являются оправданными, поскольку они формируются в результате надежного процесса формирования убеждений. Каррутерс утверждает, что «врожденные убеждения будут считаться известными при условии, что процесс, посредством которого они становятся врожденными, является надежным (при условии, что этот процесс имеет тенденцию генерировать убеждения, которые являются истинными)» (1992, стр. 77), Он утверждает, что естественный отбор приводит к формированию некоторых убеждений и является правдоподобным процессом.
4. Концепция врожденной концепции
Эмпирический ответ на этот общий аргумент дает Локк (1690, книга I, глава IV, разделы 1–25, стр. 91–107). Во-первых, существует проблема объяснения того, что для кого-то является врожденным понятием. Если наличие врожденного понятия влечет за собой сознательное развлечение его в настоящее время или в прошлом, то позиция Декарта открыта для очевидных контрпримеров. Маленькие дети и люди из других культур сознательно не принимают концепцию Бога и не делают этого. Во-вторых, есть возражение, что нам не нужно в первую очередь обращаться к врожденным концепциям. Вопреки аргументу Декарта, мы можем объяснить, как опыт предоставляет все наши идеи, включая те, которые рационалисты считают врожденными, и только с тем содержанием, которое рационалисты приписывают им.
Лейбниц (1704) предлагает рациональный ответ на первый вопрос. Там, где Локк представляет образ ума в виде пустой таблички, на которой пишет опыт, Лейбниц предлагает нам изображение мраморного блока, жилы которого определяют, какие скульптурные фигуры он примет.
Вот почему я взял в качестве иллюстрации кусок мрамора с прожилками, а не полностью однородный блок или пустые таблички, то есть то, что на языке философов называется табула раса. Ибо если бы душа была похожа на эти пустые таблички, истины были бы в нас точно такими же, как фигура Геракла в мраморном блоке, когда мрамору совершенно безразлично, получает ли он эту или какую-то другую фигуру. Но если бы в камне были вены, которые обозначали фигуру Геркулеса, а не другие фигуры, этот камень был бы более решительным для него, и Геркулес был бы как-то врожденным в нем, хотя для раскрытия существа потребовался бы труд. вен, и очистить их, полируя, и вырезая то, что мешает им появиться. Таким образом, идеи и истины присущи нам,как естественные склонности и склонности, естественные привычки или возможности, а не как действия, хотя эти возможности всегда сопровождаются некоторыми действиями, которые соответствуют им, хотя они часто незаметны. (1704, Предисловие, стр. 153)
Метафора Лейбница содержит понимание того, что Локк скучает. Разум играет роль в определении характера его содержания. Этот момент, однако, не требует принятия тезиса «Концепция врожденного характера».
Предположим, поэтому, что человек наслаждался своим зрением в течение тридцати лет и прекрасно познакомился с цветами всех видов, кроме одного, например, одного оттенка синего, с которым ему никогда не удавалось встретиться; пусть все различные оттенки этого цвета, кроме этого, будут помещены перед ним, постепенно опускаясь от самого глубокого к самому легкому, ясно, что он будет видеть пробел там, где этот оттенок желает, и будет разумным, что есть большее расстояние в этом месте между смежными цветами, чем в любом другом. Теперь я спрашиваю, возможно ли ему, из своего собственного воображения, восполнить этот недостаток и возродить для себя идею этого конкретного оттенка, хотя она никогда не передавалась ему его чувствами? Я верю, что лишь немногие будут считать, что он может… (1748,Раздел II, стр. 29–30)
Рассмотрим также нашу концепцию определенного цвета, скажем, красного. Критики изложения Локка указали на слабости в его объяснении того, как мы получаем такую концепцию посредством умственной операции абстракции в отдельных случаях. С одной стороны, это делает неверное предположение, что различные экземпляры определенной концепции имеют общую черту. Каррутерс выдвигает возражение следующим образом.
С другой стороны, рассказ Локка о приобретении концепции из конкретного опыта кажется круговым.
Однако в нынешнем виде рассказ Локка о приобретении концепта выглядит замкнутым. То, что вы замечаете или обращаете внимание на общую особенность различных вещей, предполагает, что вы уже обладаете концепцией рассматриваемой функции. (Carruthers 1992, стр. 55)
Рассмотрим в этой связи рассказ Локка о том, как мы получаем концепцию причинности.
Заметив, что наши чувства принимают постоянное превратность вещей, мы не можем не заметить, что некоторые особенности, как качества, так и вещества; начать существовать; и что они получают это свое существование от должного применения и действия какого-то другого существа. Из этого наблюдения мы получаем наши представления о причине и следствии. (1690, книга II, глава 26, раздел 1, стр. 292–293)
Мы получаем нашу концепцию причинно-следственной связи из нашего наблюдения, что некоторые вещи получают свое существование от применения и действия некоторых других вещей. Тем не менее, мы не можем сделать это наблюдение, если у нас уже нет понятия причинности. Отчет Локка о том, как мы получаем наше представление о власти, показывает аналогичную округлость.
Разум, каждый день информируемый чувствами об изменении этих простых идей, он наблюдает в вещах без; и замечая, как человек подходит к концу и перестает существовать, и начинает существовать другой, чего не было раньше; размышляя также о том, что происходит внутри себя, и наблюдая за постоянным изменением своих идей, иногда путем впечатления внешних объектов в чувствах, а иногда путем определения своего собственного выбора; и исходя из того, что он постоянно наблюдал, было то, что подобные изменения в будущем будут сделаны в тех же самых вещах, подобными агентами, и подобными способами, рассматривает в одной возможности возможность иметь любой из его простых идеи изменились, и, с другой стороны, возможность сделать это изменение; и так приходит та идея, которую мы называем властью. (1690, глава XXI, раздел 1, стр. 219–220)
Поэтому, когда мы развиваем любое подозрение, что философский термин используется без какого-либо значения или идеи (как это часто бывает), нам нужно, но поинтересоваться, из какого впечатления возникает эта предполагаемая идея? И если это невозможно назначить, это подтвердит наше подозрение. (1748, раздел II, стр. 30)
Используя этот тест, Юм извлекает одно из наиболее важных следствий отрицания эмпириками тезиса о врожденной концепции. Если опыт действительно является источником всех идей, то наш опыт также определяет содержание наших идей. Наши идеи причинности, сущности, добра и зла имеют свое содержание, определяемое опытом, который их предоставляет. Этот опыт, утверждает Хьюм, не в состоянии поддержать содержание, которое многие рационалисты и некоторые эмпирики, такие как Локк, приписывают соответствующим идеям. Наша неспособность объяснить, каким образом некоторые концепции, с содержанием, которое им приписывают рационалисты, получены из опыта, не должны привести нас к принятию тезиса врожденных концепций. Это должно заставить нас принять более ограниченный взгляд на содержание этих концепций,и, следовательно, более ограниченный взгляд на нашу способность описывать и понимать мир.
Рассмотрим, например, нашу идею причинно-следственной связи. Декарт воспринимает это как врожденное. Локк предлагает явно круговой отчет о том, как это получается из опыта. Эмпирический отчет Юма строго ограничивает его содержание. Наша идея причинности вытекает из чувства ожидания, коренящегося в нашем опыте постоянного сочетания сходных причин и следствий.
Источник нашей идеи в опыте определяет ее содержание.
Таким образом, в соответствии с этим опытом мы можем определить причину для объекта, за которым следует другой, и где за всеми объектами, подобными первому, следуют объекты, подобные второму… Поэтому мы можем, в соответствии с этим опытом, сформировать другое определение причины и назовите его объектом, за которым следует другой, и внешний вид которого всегда передает мысль о другом. (1748, раздел VII, часть 2, стр. 87)
Наши претензии и любые знания, которые мы можем иметь, о причинно-следственных связях в мире, оказываются, учитывая ограниченное содержание нашей эмпирической концепции причинности, как претензии и знания о постоянном соединении событий и наших собственных ощущениях ожидания. Таким образом, первоначальное разногласие между рационалистами и эмпириками относительно источника наших идей приводит к одному из них относительно их содержания и, следовательно, содержания наших описаний и познаний мира.
Как и философские дебаты в целом, рационалистические / эмпирические дебаты в конечном счете касаются нашей позиции в мире, в данном случае нашей позиции как рациональных исследователей. Насколько наши способности разума и опыта поддерживают наши попытки узнать и понять нашу ситуацию?
Библиография
Работы цитируются
Сопутствующие работы
Академические инструменты
значок сеп человек
Как процитировать эту запись. Предварительный просмотр PDF-версию этой записи в обществе друзей SEP. Посмотрите эту тему в Проекте интернет-философии онтологии (InPhO). Расширенная библиография для этой записи в PhilPapers со ссылками на ее базу данных.
значок сеп человек
значок Inpho
Фил документыДругие интернет-ресурсы
[Пожалуйста, свяжитесь с автором с предложениями.]